Ждите. Допишу

Я пошёл вдоль оживлённого проспекта. Осенний воздух был лёгким и прозрачным. Природа готовилась к долгому зимнему сну, а я жадно вдыхал эту жизнь полной грудью. Я шагал широко и улыбался прохожим. Возможно, я выглядел странно. А люди шли мимо. Говорили. Смеялись. Кто-то спешил, кто-то стоял, кто-то сидел, наслаждаясь ласковым осенним солнцем. Жизнь продолжалась.

— Встать! — резкий голос над головой вывел меня из забытья. Я спал так крепко, что не услышал, как конвоир открыл дверь и вошёл в камеру. — С вещами на выход! — произнёс он спокойно. — С вещами? — переспросил я. — Да, собирайся. Меня повели коридорами — не по привычному маршруту. Куда-то наверх, где пол устилали мягкие ковровые дорожки, стояли массивные деревянные двери, в углах — цветы, слышался стрекот пишущих машинок и трели телефонов. В большом кабинете сидели трое. Мужчины в возрасте. Во главе длинного стола — генерал-майор. Он начал без длинных предисловий: — Твоё дело прекращено на основании утраты законов СССР. — Я не понимаю… извините, — ответил я, недоумевая. — Сынок, республика Таджикистан теперь независимая страна. Советского Союза больше нет. Ты свободен. Передо мной на столе лежал пакет. Моё личное дело. — Там твои документы. Военный билет. Личные вещи. Ещё не веря в происходящее, я вышел из здания КГБ на шумный проспект. Город жил своей обычной жизнью. Я немного отошёл в сторону и вдруг увидел её — Савельеву. Она стояла в очереди в овощной ларёк. Увидев меня, она не дрогнула ни мускулом. — Я так и думала, Махамбет, — сказала она спокойно. — Я тоже решила уехать. — Куда? — спросил я. — В Мурманск. Там я выросла. Там мои родители. — А что, не останетесь? — Теперь надо присягать Таджикистану, а я не могу. Всё вдруг стало чужим. Я смотрел на неё и думал, как восприятие людей зависит от их должности и положения. Вчера для меня — грозный следователь. Сегодня — усталая женщина с авоськами, спешащая к своей жизни. Дом, готовка, стирка, рутина на долгие годы. И никакого противостояния, как в холодном подвале. — Не держи зла, Махамбет, — сказала Савельева, распихивая овощи в сумке. — Такова жизнь. — Конечно, Светлана Викторовна, я понимаю, — ответил я беззлобно. Она задержала на мне взгляд. — Прощай. — Прощайте, — кивнул я.

— Можно подумать? — сказал я. Голос прозвучал ровно. Я сам удивился. Савельева не ответила сразу. Смотрела поверх очков. Внимательно. Как будто проверяла — что это: слабость или расчёт. — Подумать, — повторила она. Чуть кивнула. — Конечно. Она взяла лист обратно. Аккуратно. Не спеша. — Подумай, — сказала она спокойно. — Только не слишком долго. Пауза. — Время — тоже ресурс. Я кивнул. Мы снова замолчали. Но теперь тишина была другой. Не её. И не моей. Чужой. — Увести, — сказала она. Как-то устало. Меня больше не вызывали. Сначала я ждал. Каждый звук в коридоре поднимал меня. Потом — перестал. Двери открывались и закрывались. Лязгали засовы. Гулко звучали шаги. Короткие команды. Жизнь шла где-то рядом. Не со мной. И я не понимал, что происходит.

Она закрыла папку. Положила на неё пухлую ладонь. Посидела так несколько секунд. Потом посмотрела на меня. — Ты знаешь, что её нашли? Я не сразу понял. — Кого? — спросил я. Она не ответила. Смотрела. И этого было достаточно. Внутри что-то сжалось. — Тахмину, — сказала она спокойно. У меня пересохло во рту. Я ничего не сказал. Она чуть кивнула. Как будто отметила. — Жива, — добавила она. Я медленно выдохнул. Слишком заметно. Она это увидела. — Но с ней разговаривали, — продолжила она. — Долго. Я снова непроизвольно сжал пальцы. — Она много чего рассказала, — сказала Савельева, глядя в папку. — Даже больше, чем ты. Я смотрел на неё. Пытался понять — правда или нет. Скорее блеф. Она не спешила. Перелистнула страницу. — Интересно, — сказала она, — почему ты её так защищаешь. Подняла глаза. — А она тебя — нет. Я резко отвёл взгляд. Слишком резко. Она это поймала. Карандаш лёг на бумагу. — Вот и поговорили, — тихо сказала она. — Тахмина, которую я знаю, ничего бы им не сказала. Слова вышли сами. Я сразу пожалел. Слишком быстро. Савельева подняла глаза. Медленно. — Которую ты знаешь, — повторила она. Карандаш замер у неё в пальцах. — Люди в разных ситуациях ведут себя по-разному. Я молчал. Она чуть склонила голову. — Особенно когда остаются одни. Карандаш едва заметно коснулся бумаги. — Тебя рядом нет. Кто её защитит? Она листала папку, не глядя на меня. Я резко встал. — Сядь, — сказала она спокойно. Я стоял. Она подняла глаза. — Сядь, Махамбет. Я сел. Она кивнула. — Вот и хорошо. Снова посмотрела в папку. — Продолжим. Она закрыла папку. Аккуратно. Как будто на сегодня всё. Пауза. — Слушай, Махамбет, — сказала она спокойно. — Давай без лишнего. Я молчал. Она сняла очки. Потёрла переносицу. — Ты не первый, — сказала она. — И не последний. На секунду отвела взгляд, будто вспоминая что-то своё. — История у тебя… обычная. Я поднял глаза. Она смотрела прямо. Без нажима. — Попал в плен. Выкрутился. Жил как мог. Чуть пожала плечами. — Бывает. Карандаш в её пальцах тихо постукивал по столу. — Вопрос в другом, — продолжила она. — Как это будет записано. Она развернула лист. Подвинула ко мне. Я не смотрел. — Можно так, — сказала она. — Без лишнего. Карандаш коснулся бумаги. — Помогал. Был вынужден. Намерения не имел. Она говорила спокойно. Ровно. Почти мягко. — И всё. Карандаш замер. Она подняла на меня глаза. — А можно по-другому. Я всё ещё не смотрел. Она не торопила. Дала паузе затянуться. — Сам понимаешь. Я почувствовал, как внутри снова становится тесно. Как будто воздух из комнаты понемногу выпускают. — Разница, — сказала она тихо, — не в словах. Она чуть наклонилась. — В последствиях. Я поднял глаза. Она держала мой взгляд. Не моргая. — Ты взрослый человек, — сказала она. — Сам решаешь. И откинулась на спинку стула. Карандаш снова оказался у неё в пальцах. Она не писала. Ждала. Как охотник.

Новое время Оглушительный лязг засовов вернул меня в реальность. — Встать. Лицом к стене. Руки за спину, — произнёс конвоир. Я поднялся. На секунду не понял, где нахожусь. Только что было утро. Солнце. Двор. Её руки. — Быстрее. Меня вывели в коридор. Сырость. Запах известки и железа. Шаги гулко отдавались в узком проходе. Я шёл, глядя в пол. Перед глазами всё ещё стояло её лицо. — Сюда. Дверь открылась. Кабинет. Савельева сидела за столом. И вдруг — как удар. Ненависть к ней поднялась резко, комом, перехватила горло. Даже вдохнуть стало трудно. Она подняла глаза. — Отдохнул? — спросила спокойно. Я промолчал. Она кивнула. — Ну что, продолжим. Я сел, не поднимая глаз. Руки легли на стол. Я заставил себя разжать пальцы. Она что-то писала. Спокойно. Не торопясь. Ждала. Я молчал. Пауза тянулась. Раньше я бы начал говорить. Чтобы заполнить тишину. Сейчас — нет. Я просто сидел. Дышал ровно. Она подняла глаза. Смотрела дольше обычного. — Хватит, — сказала она и ударила ладонью по столу. Я не ответил. Она чуть наклонила голову. Будто присматривалась по-новому. — Думаешь, так выдержишь? — спросила она спокойно. Я поднял взгляд. — Я ни о чём не думаю, — сказал я. — Просто сижу. Она на секунду замерла. Почти незаметно. Потом усмехнулась. — Сидишь, — повторила она. Взяла карандаш. Покрутила в пальцах. — Ладно, — сказала. — Посидим. Она откинулась на спинку стула. И тоже замолчала. В кабинете стало тихо. Где-то за стеной хлопнула дверь. Я смотрел на стол. Не в её сторону. И вдруг понял: она ждёт, что я сорвусь. Что начну говорить. Оправдываться. Объяснять. Я не стал. Просто сидел. Минуту. Две. Время растянулось. Она снова выпрямилась. Посмотрела внимательнее. Уже без той лёгкой уверенности. — Хорошо, — сказала она тихо. — По-другому, значит.

Я проснулся поздно. Свет уже стоял в проёме двери. В доме было тихо. Я повернул голову. Тахмины рядом не было. Я вышел во двор. Она сидела на скамейке у стены, закрыв глаза. Руки лежали на коленях. Лицо было обращено к солнцу. Я подошёл ближе. Она открыла глаза. На секунду. И снова закрыла. — Рано встала, — сказал я. — Не спалось. Я кивнул. Сел рядом, закурил. Мы сидели молча. Со двора тянуло обычной жизнью: кто-то лениво гнал скотину, перекликались голоса, лаяли собаки. Как будто ничего не произошло. Как будто всё осталось прежним. Наши пальцы случайно встретились на скамье. Она сразу сжала мою руку — крепко, чуть сильнее, чем нужно. Я не отнял. Потом она тихо сказала: — Поедем сегодня в Кундуз. Надо сдать товар. — Поедем. Она кивнула. И добавила, всё так же не глядя: — Я нормально, милый. Я повернул к ней голову. — Я тоже… любимая. Она посмотрела на меня — прямо, удивлённо. И в этот момент я понял, что никогда раньше не называл её так.

Ночью я почти не спал. То проваливался, то снова открывал глаза. Сквозь завывание ветра мерещились шаги. А он бродил меж камней и деревьев. Как хозяин. Как тысячи лет до нас. И после здесь будет только он. Здесь его дом. А мы — лишь гости. К утру стало тише. Но ощутимо холоднее. Я поднялся первым, с трудом оторвав от себя руки Тахмины. Но прежде чем встать, несколько минут смотрел на неё. Она дышала ровно и глубоко. Губы были чуть приоткрыты. Синяк на виске потемнел, стал больше. Я развёл огонь. Руки, уставшие от тяжёлого руля, слушались плохо. Тахмина проснулась сама. Села. Не сразу встала. Осторожно провела ладонью по виску. — Как? — спросил я. — Лучше, — ответила она. — Пройдёт. Я кивнул. Мы не торопились. Попили чай. Собрались молча. Я проверил машину, подтянул крепления, заглянул под капот — просто чтобы занять руки. Она аккуратно поправила платок, повязала заново. Косы уже были собраны. Как будто ничего не случилось. Мы тронулись. Сначала медленно. Дорога шла вниз. Машина сама тянула. Тахмина смотрела вперёд. Иногда — в сторону от дороги, будто что-то высматривала. Мы ехали молча. Солнце поднималось выше. Горы постепенно отступали. Дорога становилась шире. Мы спускались в долину. …Дома, по случаю удачной поездки, мы устроили пир. Собрались свои. Принесли мясо, хлеб, кто-то принёс домашнего вина. Смеялись громко. Говорили все сразу. Танцевали. — Хорошо сходили, — сказал кто-то. Я кивнул. Тахмина сидела чуть в стороне. Надела свое лучшее платье. Впрочем, оно было одно. Аккуратно уложила волосы, поверх которых небрежно накинула платок. Она почти не говорила. Мне казалось, что её что-то не отпускало. Иногда она улыбалась. Когда кто-то шутил — чуть позже, чем остальные. Я налил ей вина. Она взяла, но не сразу отпила. Пальцы дрогнули — едва заметно. — За ваш бизнес, — сказал кто-то. Я посмотрел на неё. Она взглянула в ответ и задержалась. На мгновение, но показалось, что слишком долго. И едва заметно кивнула. Мы выпили. Она коснулась губами чашки, но не сделала глоток сразу. Только потом — маленький, почти незаметный. Веселье становилось всё громче. Кто-то уже хлопал в ладоши, кто-то тянул песню. А мы с Тахминой молча переглядывались. И я вдруг увидел, как она сильнее сжала чашку. До побелевших пальцев. Мы-то знали настоящую цену этой поездки.

Мы остановились только к вечеру. Не в деревне — в стороне от дороги. Там, где камни и ветер. Я заглушил двигатель. Сразу стало тихо. Слишком тихо. Я вышел из кабины. Ноги держали плохо. Опёрся на борт. Тахмина сидела внутри ещё несколько секунд. Потом осторожно спустилась. Автомат всё ещё был у неё в руках. — Дай, — сказал я. Она не сразу отпустила. Пальцы разжались медленно. Я взял автомат, положил в кабину. Она стояла, чуть наклонив голову. Волосы растрепались, платок держался кое-как. — Ударили? — спросил я. Она кивнула. Я подошёл ближе. На виске уже темнело. Я провёл пальцами — она едва заметно дёрнулась. — Ничего, — сказала она тихо. — Жива. Я кивнул. Больше не спрашивал. Достал воду, протянул ей. Она сделала глоток, потом ещё. Руки уже почти не дрожали. Я сел на камень. Долго молчали. Ветер тянул холодом с перевала. — Ты как? — спросила она. Я посмотрел на неё. — Нормально. И товар при нас, - добавил я спустя паузу. Она кивнула. — Значит, не зря. Я усмехнулся. Без радости. — Не зря, — повторил я. Она села рядом. Близко. Но не касаясь. Мы смотрели вперёд — туда, где дорога уходила в темноту. — Завтра рано выйдем, — сказала она. — Да. Я вдруг понял, что если бы тогда… Не додумал. Посмотрел на неё. Она сидела спокойно. Как будто ничего не было. Только иногда подносила руку к виску.

Автомат дрожал. Платок лежал в пыли у её ног. Косы распались, пряди прилипли к вискам. Она тяжело дышала. — Я сказала — стоять. Голос уже не громкий. Но в нём было что-то такое, что они не двинулись. Один из них усмехнулся. Скосил глаза на других. — Опусти, — сказал он тихо. Она не ответила. Только чуть повела стволом — и теперь он смотрел уже не в воздух. Прямо в них. Улыбка у него сошла. Я, держась за борт, поднялся. Во рту стоял вкус крови. Никто не двигался. Только ветер тянул пыль по дороге. Потом один сделал шаг назад. Ещё один. Тот, что улыбался, сплюнул в сторону. Отвёл глаза. — Пошли, — бросил он своим. Они отошли от машины. Не спеша. Но уже не глядя на нас. Я не ждал. Рванул дверь, забрался в кабину. — Садись! Она не сразу опустила автомат. Ещё секунду держала их на прицеле. Потом отступила, подняла платок, на ходу накинула на плечи и забралась в кабину. — Давай! Я завёл с первого раза. Машина рванулась вперед, колёса сорвали пыль. Я не смотрел в зеркало. Гнал, как есть. Дорога прыгала под колёсами, руль бил в руки. Но я не сбрасывал. Только когда поворот закрыл их совсем, я понял, что сжимаю зубы. Тахмина сидела молча. Автомат лежал у неё на коленях. Руки всё ещё дрожали. Я хотел что-то сказать. Но не нашёл слов.

Мы привезли восемьдесят мешков муки, несколько фляг растительного масла и по мелочи — конфеты, сладости. Товар разошёлся быстро. Ещё день ушёл на погрузку перед обратной дорогой. В кузов легли восемьдесят туш баранов. Хорошо хоть остальное продали за деньги, подумал я, оглядывая тяжело осевшую машину. Обратно шли той же дорогой. Но теперь было будто легче. Может, потому, что уже знали, чего ждать. К полудню вышли на более ровный участок. Я чуть отпустил руль. Впереди на дороге стояли трое. Сначала показалось — просто разговаривают. Потом один шагнул прямо на середину дороги. Я сбросил скорость. Они не отходили. Когда подъехали ближе, я увидел их глаза. Слишком спокойные. И в то же время пустые, стеклянные. Один улыбался. Широко. Без всякой причины. — Стой, — тихо сказала Тахмина. Я и сам уже тормозил. Машина остановилась. Они подошли не спеша. Оглядели кабину, кузов. Один постучал по борту. — Что везёте? Голос был ленивый, равнодушный, будто ответ его не интересовал. — Молчи, — тихо сказала Тахмина. — У тебя акцент шурави. Она чуть подалась вперёд. — Мясо везём, — сказала она спокойно и вышла из кабины. Главный посмотрел на неё. Долго. Улыбка не сходила с его лица. — Мясо? — переспросил он. И засмеялся. Почти беззвучно. — Нам нравится такое мясо, — сказал он и, схватив Тахмину за запястье, рванул к себе. Его дружки заулыбались. Жадно. Грязно. — Эй, отпусти её, — крикнул я, выскакивая из машины. — Ого, шурави, что ли? — они сразу развернулись ко мне. И двинулись все разом. — Бей суку! — выкрикнул кто-то. Первый удар пришёлся в плечо — я даже не понял, откуда. Я оттолкнул одного, второго ударил вслепую. Кто-то схватил меня за ворот, рванул вниз. Мы рухнули прямо на дорогу. Пыль ударила в лицо. Я уже не видел, кто бьёт. Только руки. Удары. Сапоги. Что-то тяжёлое врезалось сбоку, в ухо. Звук сразу пропал. Остался только гул. Я попытался подняться — меня опять сбили. И тут где-то рядом вскрикнула Тахмина. Я повернул голову. Её ударили. Она отшатнулась, задела борт машины и тяжело осела на землю. Во мне будто что-то оборвалось. Я рванулся вперёд. Не помню как. Бил, хватал, тянул на себя — лишь бы оттащить их от неё. Удар в лицо. Ещё один. Земля качнулась. Я уже не разбирал, где кто. И вдруг — очередь. Короткая. Над самой головой. Все замерли. — Всем стоять! — её голос прорезал гул. — Я не шучу. Я поднял глаза. Тахмина стояла, чуть пошатываясь. В руках — автомат. Пока они били меня, она успела дотянуться до кабины и выдернуть его из-под сиденья. Ствол смотрел поверх нас.

Двор был тесный, зажатый между каменными стенами. Нас пустили без лишних вопросов. Машину загнал ближе к стене — так хоть немного прикрывает от ветра. Когда заглушил двигатель, стало непривычно тихо. Только потрескивали остывающие детали. Я ещё какое-то время сидел, не двигаясь. Всё тело гудело от напряжения. Тахмина уже вышла. Перекинулась парой слов с хозяйкой, о чём-то пошепталась. Я спрыгнул на землю. Под ногами скрипнул наст. В доме было темно и низко. Тёплый воздух ударил в лицо — густой, с запахом дыма и мяса. Мы ели молча. Тахмина сидела напротив, опустив глаза в тарелку. Иногда поднимала взгляд — коротко, будто проверяла, здесь ли я. Когда легли, она придвинулась ближе. — Замёрз? — тихо спросила. — Да. Она ничего не сказала. Только прижалась сильнее и положила руку мне на грудь. Тахмина вкусно пахла, от её тела шло приятное тепло. Несмотря на усталость, мне не хотелось спать. Я провёл большим пальцем по её запястью — там, где под кожей бился пульс. Быстро. Часто. Она придвинулась ещё и губами коснулась моего плеча. Мы долго лежали так, не двигаясь. Снаружи тянуло ветром, что-то скрипело за стеной, а здесь было тихо. И только тогда я почувствовал, как Тахмину тоже отпускает напряжение. Не сразу. Медленно.