Другое дело, что защита языка совсем не обязательно нуждается в государственной принудиловке. Идея о необходимости принудиловки зиждется на мысли, будто все люди инстинктивные максимизаторы эффективности, поэтому всегда предпочтут большой эффективный язык малому и неэффективному. Многие и впрямь предпочтут. Но не все. Это как марксистская идея, будто бы любой бизнес неизбежно тяготеет к укрупнению и превращению в монополию. Нет, существует предел полезности. И у людей в плане языкового поведения кажется тоже есть нечто вроде "предела полезности". С одной стороны есть центростремительная тенденция — стремление к тому, чтобы быть членом большой унифицированной группы. Поэтому люди записывались в британцы, китайцы (ханьцы) или русские. Но есть центробежная тенденция — стремление отличаться, иметь особенность, быть нитакусей. На этом основании люди могут искать у себя тунгусских бабушек, выписываться из "больших идентичностей", возрождать утерянные было языки и традиции. Двигатель процесса здесь тот же, что заставляет людей искать себя в субкультурах, становиться готами, эмо или кем-то еще. Поэтому это еще вопрос, где реально требуется государственная принудиловка: чтобы сохранять малые языки или, наоборот, чтобы их уничтожать, отправляя всех в загон одного большого? На протяжении прошедших пары веков мы как раз больше видели второе: когда нацгосударства уничтожали многообразие по всему миру, проводя языковую уравниловку через массовую школу и госбюрократию. Все ради "национального единства". В переводе на человеческий: для удобства налогообложения и набора рекрутов в армию.
Краем глаза увидел споры о языке. Точнее, о том, необходимо ли сохранять малые языки или же просто давать им умирать. Есть в таких спорах популярная позиция (я ее сам раньше придерживался): дескать, язык — это всего лишь инструмент. Этакое средство снижения транзакционных издержек между хомо экономикус. Следовательно, чем больше у языка носителей, тем лучше он справляется с этой функцией. Если у языка носителей совсем мало, то он оказывается функционально непригоден. Лучше просто дать ему умереть. Нет никакого смысла в том, чтобы вы или ваши дети его учили. В чем проблема с такой позицией? Как правило, максимизаторы языковой выгоды применяют этот подход, когда речь идет о языке, на котором говорят три калеки. Кому нужен какой-нибудь тунгусский язык (он же эвенкийский, 14 тыс. носителей, согласно Википедии). Умер Максим да хрен с ним. Но что если взять язык побольше? Например, русский. Ведь если смотреть с позиции эффективности, то в мире сейчас есть три главных языка: английский, испанский, китайский (ханьский). Почему бы не перейти на них, позабыв русский? Здесь можно возразить: мол, на русском говорят сотни миллионов, такой язык не может просто умереть. Но, во-первых, это сегодня. Кто знает, что будет в будущем (и кажется сегодня идем семимильными шагами в такое будущее)? Во-вторых, это просто мысленный эксперимент, понятненько? Тут наверняка нашлись бы некоторые максимизаторы готовые закусить пулю. Но что-то мне подсказывает, что многие русскоязычные бросились бы искать основания по которым русский язык все-таки заслуживает усилий по сохранению. Главное: у нас же тут великая русская культура! Пушкин, Ружьишкин, Толстоевский! Но здесь легко возразить: мол, Пушкин, Ружьишкин и Толстоевский давно переведены на английский, испанский и китайский. Так что, ничего не потеряно. И вообще, людская культура ценна настолько, насколько она универсальна. У вашего Толстоевского общие темы с нашим Шекспиром. Тем более ничего не потеряно. Или все-таки потеряно? Ибо интуитивно кажется, что таки да. Если на свете не останется ни одного носителя русского, способного прочитать Толстоевского без перевода, то кажется что-то будет безвозвратно утеряно. Это напоминает мне историю Мэри, с которой носятся философы сознания: Мэри знала все о физиологическом устройстве восприятия цвета, но никогда не видела цветов своими глазами, вышла на улицу и впервые увидела цвет, получила ли она новое знание (кажется, будто да)? Нечто схожее: можно знать все о русской культуре, но без знания русского языка это знание кажется неполным. И более того, можно выучить язык, но кажется, что у носителя все равно будет некий особый опыт, недоступный тому, кто выучил. Кажется, что если сегодня мы выучим латынь или древнегреческий, то читать на них Платона и Цицерона — этот все равно не тот опыт, что был когда-то у носителей языков. Что это за опыт? Предположим, что и Шекспир, и Толстоевский описывают нечто универсальное для всех людей. Однако эта универсальность все равно доступна только через конкретный, эмпирический, языковой опыт. То есть, универсальность одна, но углы зрения на нее разные. Вот именно этот угол зрения и теряется безвозвратно, когда какой-либо язык оказывается мертвым. И, как правило, у каждого языка, даже малого (кроме, быть может, самых малых) есть этот особый угол зрения. Есть какие-то свои эпосы и сказания, свои версии универсального. В общем, такое вот основание для защиты языков от вымирания — это защита многообразия людского опыта. С каждым мертвым языком этот опыт становится все более ограниченным (конечно, можно спросить, зачем вообще нужно это многообразие опыта, но это уже другой разговор).